Главная | Регистрация | Вход

Конвертер валют ЦБ

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 258
Главная » Статьи » Морские сражения

Капитан 3 ранга В.Ф. Тамман. В черной пасти фьорда
Капитан 3 ранга Виктор Федорович Тамман в годы Великой Отечественной войны (1941–1944) командовал подводным минным заградителем Л-20 Северного флота.
Первые боевые походы экипаж Л-20 провел в октябре и ноябре 1942 г., в ходе которых ставил минные заграждения в открытой части Конгс-фьорда и перед портом Верлевог, а в последующем походе проникал для постановки мин даже в глубь Тана-фьорда на 10 миль.
В общей сложности Л-20 поставил в 1942 г. 60 мин банками. Постановку активных минных заграждений Л-20 продолжал и в 1943 г.
Но этим не ограничивалась боевая деятельность Л-20 под командованием В. Ф. Таммана. Не менее успешно он наносил торпедные удары по врагу.
Фрагменты из книги В. Ф. Таммана «В черной пасти фьорда» (М., 1979), в которой он с душевной теплотой повествует о мужестве, стойкости и героизме подводников.


Свободная охота

Время, отведенное на ужин, истекает. Пора всплывать. Напоминаю офицерам, что в свободной охоте не только мы ищем вражеские корабли, но и они выслеживают нас. Побеждает тот, кто ловчее, хитрее, у кого больше выдержки, кто лучше сумеет оценить обстановку, быстрее подготовит оружие и первый нанесет удар.

Лодка всплывает в надводное положение. Внимательно, осматриваюсь. Проходим фьорд незамеченными. Слева чернеет высокий скалистый мыс Нольнесет, за которым расположен порт Берлевог. Справа очертания берегов растворились в темноте безлунной ночи. Встречная морская зыбь начинает плавно раскачивать подводную лодку. Приглушенно чавкают дизели.

Настроение у всех отличное, дышится легко и свободно. Да, самое страшное позади: и тесная бухта, и окружение мрачных берегов, и томительное ожидание. Впереди широкий простор Баренцева моря.

Проходит каких-нибудь полчаса.

— Корабли справа по носу! — докладывает сигнальщик Мазуров.

В его голосе волнение. Вот и нам наконец привалило счастье: встретили того, кого искали. Тут разве останешься равнодушным? Только не упустить бы! Но командиру не положена эмоциональность, и я стараюсь отдать команду спокойно:

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Виднеются смутные очертания судов конвоя. В середине, в кильватерной колонне, три транспорта, за ними два больших охотника за подводными лодками; остальные эскортные корабли держатся мористее. Курсовой угол противника благоприятен для атаки.

Из люка появляется старпом, он передает мне ночной прицел.

— Разрешите остаться на мостике? — спрашивает Григорий Семенович.

Место старпома в центральном посту, но сейчас там штурман Афанасьев и старший инженер-механик Горчаков — на них можно положиться. А Редькину пора приобретать командирский опыт: в любой момент он должен заменить меня.

— Добро, присматривайтесь.

Знакомлю Григория Семеновича с обстановкой и замыслом атаки: охранения у противника с нашей стороны нет, поэтому подойдем поближе. Транспорты имеют предельную осадку — в трюмах скорее всего никелевая руда. Стрелять будем всеми носовыми аппаратами согласно инструкции (в плохую видимость и ночью рекомендовалось выпускать все наличные в аппаратах торпеды).

Стопорим дизели. Лодка бесшумно маневрирует под электромоторами, сближаясь с противником.

— Не обнаружат нас с такой дистанции? — спрашивает старпом.

Вопрос резонный. Лодка в надводном положении. Длина ее корпуса около полукабельтова. Выделяется ограждение рубки да еще пушки. Почему бы нас и не заметить? Мы-то следим за каждым движением противника.

Если два человека стоят в темноте лицом к лицу, то один из них, глядя на другого, будет считать, что и его визави не спускает с него глаз. Нечто подобное происходит и в ночной атаке: подводники, наблюдая за противником, испытывают ощущение, что их тоже видят. В действительности это не всегда так. В данном же случае, объясняю старпому, нас наверняка не замечают — мы в темной части горизонта, на фоне берега. Кроме того, сигнальщики на кораблях конвоя основное внимание уделяют морю, им и в голову не приходит, что опасность грозит из фьорда (мы находились на выходе из фьорда), находящегося в руках немецко-фашистских войск.

Транспорты совсем рядом, по крайней мере, так кажется. Их силуэты на фоне мглисто-серой пелены выделяются теперь резко, как зачерненные тушью. Лодка на боевом курсе. Приникаю к ночному прицелу и внимательно слежу за целью, наползающей на визирную линию.

— Точнее держать на курсе!

— Есть, точнее держать на курсе! — репетует рулевой из-под козырька ограждения рубки (во время ночных атак рулевой переводился на мостик).

Форштевень транспорта приближается к прицельной рамке. И до чего медленно он двигается, быть может, сбавил ход? Да нет, это только так кажется. На мостике абсолютная тишина. Ну вот, наконец-то...

— Аппара-аты... пли!

Палуба под ногами несколько раз вздрагивает — выпущенные торпеды устремляются вперед. На них, вкладывая всю свою ненависть к врагу, матросы написали: «За Родину», «За Киев», «За Ленинград», «За кровь братьев»...

Наступило время томительного ожидания — будет попадание или нет? Курс, скорость и дистанция определены на глаз, ошибки возможны. А конвой продолжает двигаться как ни в чем не бывало.

Человеческое чувство — наихудший секундомер: то его стрелка бежит удивительно быстро, то медленно. Сейчас секунды нам кажутся минутами. Мы как бы потеряли контроль над временем. Я беспрерывно смотрю в ночной бинокль на транспорт, а он преспокойно идет дальше. Но вот на судне, чуть впереди мостика, вспыхивает огонь, высоко взлетает черный столб дыма с проседью вспененной воды. Почти одновременно по корпусу лодки ударяет гидроакустическая волна — резкий звук взрыва торпеды дошел до нас быстрее, чем грохот в воздухе. Смертельно раненный транспорт вздрогнул, как будто ударился во что-то, замедлил свой ход, потом осел носом и стал быстро тонуть.

— Все вниз, срочное погружение!

Прыгая в люк последним, слышу еще один взрыв. Это либо попала вторая торпеда, либо разорвало котлы на транспорте.

Подводная лодка начинает стремительно проваливаться. Задраиваю крышку люка, а до меня уже доносится шум врывающихся в ограждение рубки потоков воды.

Спускаюсь вниз и попадаю в атмосферу более чем приподнятого настроения экипажа. Еще бы! Не остыло новогоднее пожелание, как оно исполнилось. В жизни так бывает не часто.

По отсекам передают: «Потоплен фашистский транспорт водоизмещением около 10 тысяч тонн».

Мы ждали ответного удара, но его не последовало. Командование конвоя, вероятно, не догадывалось о нашем присутствии вблизи берега, посчитало, что транспорт подорвался на плавающей мине. Пожалуй, это доказывает, что второй взрыв относился к котлам, а не к торпедам.

Оставив в центральном посту старпома, спешу в носовой отсек, к торпедистам. Они сегодня заслуживают особой похвалы.

— Кто отличился? — повторяет мой вопрос командир БЧ-2,3 Новожилов и отвечает: — Все! Заслуга в приготовлении торпед прежде всего опытнейшего мичмана Пухова.

Опыт у Александра Пухова действительно большой. Он работал слесарем, механиком, испытывал торпеды в мастерской, много плавал на лодках. Специалист высокого класса, Пухов готовит оружие с ювелирной точностью — завершившаяся атака тому подтверждение. У него и помощники отличные: старшина 2-й статьи Кабанов и старшие краснофлотцы Доможирский и Крошкин. Я объявляю всем торпедистам благодарность, крепко жму им руки.

Мы снова всплыли, осмотрелись. Конвой ушел на запад. Неподалеку, где был потоплен транспорт, сновали катера-охотники. Они освещали поверхность воды и подбирали людей, плавающих среди обломков ящиков, перевернутых шлюпок.

Старпом высказал мнение, что целесообразно было бы расстрелять катера артиллерией и захватить пленных. Идея, конечно, заманчивая. Но здравый расчет показывал: в условиях темноты и крупной зыби стрельба по мелким целям окажется неэффективной. Ночной бой сложится не в нашу пользу.

— Может быть, команде выйти на мостик? — спрашивает Редькин. — Пусть люди убедятся, что новогоднее пожелание сбылось.

— Добро. Только одновременно не более трех человек.

В те минуты представители всех отсеков побывали на мостике. Поднялся сюда и старший инженер-механик Горчаков.

— А ведь, пожалуй, в новом-то году мы первыми открыли счет потопленным кораблям, — сказал он, наблюдая за возней гитлеровцев.

— Придем в базу — уточним, — отозвался Редькин. — Во всяком случае новогодняя атака была успешной.

«Смотрины» окончились. На мостик поднялся Ямщиков и доложил:

— Из штаба флота получена радиограмма.

— Содержание?

— Приказано немедленно идти на перехват «Тирпица»: предполагается его выход в море.

Мы, конечно, знали, что еще с начала 1942 года в Северной Норвегии базировались основные силы гитлеровского надводного флота, в том числе линейный корабль «Тирпиц». Но полученное задание — выйти на перехват «Тирпица» — было для нас неожиданным. Я тут же приказал Ямщикову нанести квадрат новой позиции на карту и проложить курс отхода, поставив об этом в известность командира боевой части (штурманскую вахту Афанасьев и Ямщиков несли поочередно).

Подводная лодка направляется в новый район. Дизели заработали на полную мощность.

Глубокая ночь, но на лодке никто не спит. Экипаж готовит корабль к бою. Аккумуляторная батарея вбирает в себя запасы энергии. Перезаряжаются торпедные аппараты — работа эта трудоемкая: надо поднять во втором отсеке запасные торпеды и подать их через горловины переборки в носовой отсек, к аппаратам. Торпеды тяжелые, около двух тонн каждая, руками их не сдвинешь. Заводятся тали, производятся необходимые крепления. А море хотя и не штормит, но покачивает. Сорвись восьмиметровая стальная сигара — хватишь лиха. Бойцам приходится нелегко, а ведь они уже сутки на ногах, без сна.

Меня особенно беспокоит старший торпедист Дмитрий Крошкин. В начале войны он был тяжело ранен. Тогда Крошкин служил в бригаде морской пехоты. В одном из боев — это было в районе Капорья Ленинградской области — вражеская пуля ранила бойца в грудь. Товарищи подобрали его и отправили в тыл. После лечения в новосибирском госпитале Крошкин попал к нам на лодку.

На мостике появляется Новиков. Он находился в носовых отсеках, где идет перезарядка торпед.

— Дело идет к завершению, — докладывает Яков Романович. — А Крошкин работает как и все, да еще с шуткой-прибауткой.

— Крепки эти воронежские ребята...

Снизу доложили о готовности к передаче радиограммы.

— Немцы-то засекут работу нашего передатчика, — предостерегающе говорит Новиков.

Он, конечно же, прав: теперь, когда «Тирпиц» готовится к выходу в море, гитлеровцы особенно внимательно следят за эфиром. Но и мы не из простачков. Я рассказал Новикову, что в таких случаях у нас принято действовать так: перед работой рации лодка ложится на другой курс. Вот и сейчас ляжем на курс, ведущий в базу, и начнем передачу. Противник засечет нас и по радиопеленгам установит движение лодки на восток. Это подскажет врагу и логика суждений: лодка потопила транспорт, израсходовала боеприпас и возвращается с позиции. А мы его обманем: закончим передачу и сразу же ляжем на обратный курс.

— Если придерживаться такой тактики постоянно, то противник разгадает наши маневры, — не унимается Новиков.

— Правильно, поэтому каждый раз мы делаем по-иному.

Лодка легла на контркурс, сбавила скорость, и радист начал передавать радиограмму. Командованию было доложено о неявке «партизан», о прошедшем конвое, об атаке, подтверждалось получение приказа о переходе на новую позицию.

Радиопередача закончилась, и лодка легла на прежний курс.

— Подготовили к выпуску боевой листок, прошу посмотреть, когда будет время, — обратился Новиков.

— Лучше всего сейчас. Пойдемте.

Мы прошли в кают-компанию. Боевой листок не выглядел красочным, но он был сделан с любовью и привлекал ярким содержанием. В небольших заметках рассказывалось о событиях дня, об отличившихся членах экипажа. В одной из заметок говорилось о том, что молодой член партии Иван Иванович Мазуров первым обнаружил вражеский конвой. Другая заметка сообщала о том, чего я еще не знал, — о боевой инициативе Крошкина. «С выходом из фьорда, — писалось в боевом листке, — команде разрешили перекурить. В отсеке за дежурного остался Дмитрий Крошкин — как некурящий. Когда объявили боевую тревогу, он не растерялся, энергично принялся за приготовление аппаратов и до прихода товарищей успел сделать многое». Что ж, старшего торпедиста похвалили правильно. Кстати, он тоже молодой коммунист: в члены партии Дмитрий Петрович Крошкин был принят в предыдущем походе.

Боевой листок мне понравился — чувствовалась опытная рука не только редактора, но и представителя политотдела.

И я еще раз с удовлетворением отметил плодотворную помощь, которую оказывает нам Новиков. К сожалению, только помощь. Ведь Яков Романович в штате у нас не числится и после прихода лодки в базу вернется в политотдел. А мне снова придется непосредственно заниматься всеми вопросами политработы. Создавалось впечатление, что командование решило провести эксперимент: смогу ли один, без заместителя по политчасти, организовать на лодке политико-воспитательную работу? Вспомнился эпизод, происшедший незадолго перед нашим походом. Группа командиров, в том числе и я, находилась на пирсе у обреза за перекуром. Тем временем появились командующий флотом и член Военного совета (они возвращались из бригады подплава к себе на флагманский пункт) и, как водится, подошли к нам. Завязался разговор. И я откровенно признался, что совмещать две должности — командира и замполита — весьма трудно. Вице-адмирал Головко сказал:

— Всем теперь нелегко. Вы старый член партии, справитесь и один... Ведь правда? — Этот вопрос относился не столько ко мне, сколько к вице-адмиралу Николаеву, который при этом промолчал.

А все же лучше, если бы на лодке был замполит, такой же опытный, как Новиков.

Третье блюдо

— Поднять перископ!

Эту команду я давал сам себе. Она произносилась и для информации других: горизонталыцик должен был вести лодку на определенной глубине, штурман — быть готовым проложить по моим данным пеленг...

Итак, я нажал на кнопку подъема. Послышалось приглушенное жужжание электромотора, и цилиндрическое тело оптического прибора начало двигаться вверх. Из-под сальника просочилось несколько капель воды, и они покатились вниз. Наконец из шахты показалась нижняя головка перископа с устройствами, облегчающими наблюдение за поверхностью моря. Сообразуясь со своим ростом, я остановил подъем, откинул в стороны рукоятки, с помощью которых вращается перископ, и прильнул глазом к резиновой оправе окуляра.

Передо мной открылась картина довольно однообразного северного побережья Норвегии. Горы, поднимающиеся здесь на 300–400 метров, покрыты снегом, а их крутые склоны обнажены. Поворачиваю ручку прибора перископа на «Увеличение» и вижу пласты кварцевого песчаника, образующие почти отвесные берега. Это мыс Нордкин, у оконечности которого приютился небольшой островок Авлейса.

С утра 1 февраля мы находимся на позиции у самой северной оконечности Европы. Стоит непривычно хорошая для зимнего месяца погода: слабый ветер, мелкая волна, видимость полная. Баренцево море удивляет нас покоем и одновременно раздражает: в его водах никаких признаков фашистских кораблей. Здесь, казалось бы, проходит коммуникация, питающая боеприпасами и продовольствием северный фланг гитлеровской армии; здесь, по всем данным, должен следовать поток стратегического, сырья (никелевая руда). А мы ничего не видим — ни транспорта, ни мотора, ни шлюпки.

— Разрешите команде обедать? — спрашивает только что заступивший на вахту капитан-лейтенант Новожилов (он и старпом Редькин недавно получили новое звание).

Осмотрев в перископ горизонт и убедившись, что он чист, даю «добро» и отправляюсь в кают-компанию.

За столом — офицеры, не занятые по службе. Свет плафонов мягко ложится на белоснежную скатерть и обеденный сервиз. Тепло и уют помогают как-то забыться. Мы ведем беседу на отвлеченные темы — как будто в метре от нас корпус лодки не омывается водами полярного моря.

Обслуживает кают-компанию вестовой Юлиан Пентюх, белорус по национальности. Он на редкость расторопный и разворотливый, имеет склонность к хозяйственной работе. Не так-то легко, например, в условиях войны организовать ремонт обуви для команды. А матрос Пентюх организовал! Словом, в экипаже он незаменим. К людям чуток, внимателен. В его буфете, конечно же, всегда есть чай — горячий и холодный, кто к какому привык.

Обед наш ничем особенным не отличался. На первое был то ли суп, то ли борщ — не ручаюсь. А вот второе блюдо — свиная тушенка, приправленная... консервированным судаком, запомнилось. Наш кок Алексей Ильюшин готовил пищу хорошо, и команда претензий к нему не имела. Но на этот раз он, видимо, решил произвести эксперимент, давший повод для шуток и острот.

— Не нравится второе, — говорит Редькин, — будете довольны третьим блюдом, кажется, его уже несут.

Но в это время раздался сигнал боевой тревоги. Бесшумно, в тапочках, матросы и офицеры бегут к боевым постам, с ловкостью цирковых артистов преодолевая круглые двери переборок.

В боевой рубке Новожилов докладывает:

— Акустик доложил пеленг на шум винтов... В перископ обнаружены мачты кораблей. Разрешите идти в первый отсек, готовить торпедные аппараты.

Едва я раскрываю рот, чтобы сказать «добро», как он уже исчезает.

Поднимаю перископ и вижу: довольно внушительных размеров транспорт идет в охранении эскортных кораблей.

— Торпедная, атака! Торпедные аппараты к выстрелу при-готрвить!

Старпом, выглянув из люка центрального поста, спрашивает:

— Где прикажете находиться?

— Поднимайтесь сюда и прихватите таблицы маневрирования и стрельбы.

Теперь в тесной боевой рубке нас четверо: Герасимов, Редькин, рулевой Мирошниченко, переведенный из центрального поста для удобства управления лодкой, и я. Одним словом, квартет!

Старпом протискивается вперед, садится на диванчик, раскладывает таблицы. На лице Григория Семеновича страстное желание взглянуть на фашистский конвой. При очередном подъеме перископа я говорю ему:

— Посмотрите, какое идет судно!

— Ну и громадина! Вот бы на третье блюдо! — восклицает Редькин. — Какое запишем водоизмещение?

— Примерно десять-двенадцать тысяч тонн, а с полным грузом и того больше. Кстати, почему-то у него малая осадка, хотя идет к фронту...

Я ставлю ручку прибора перископа на «Увеличение». Вижу на мостике и на носовой части палубы транспорта много людей. Но кто они, эти люди? Похоже — охранники, сопровождающие груз. Кажется, все они смотрят в сторону моря. Но нами выбран тупой угол встречи: торпеды пойдут с направления, которое меньше всего наблюдается противником. А главное — мы занимаем выгодную позицию, позволяющую стрелять сразу по двум целям — и по транспорту, и по сторожевику.

— Носовые аппараты, товсь!

Торпедная атака — экзамен экипажу. Ее успех достигается четким взаимодействием всех боевых частей. Каждый подводник должен безукоризненно выполнять свои обязанности, боцман — вести лодку на заданной глубине, рулевой — точно держать на курсе, старший инженер-механик и старшина группы трюмных — поддерживать необходимую днфферентовку лодки, электрики — регулировать число оборотов главных электромоторов, торпедисты — своевременно выпустить торпеды... И никто не имеет права ошибиться: осечка одного может привести к срыву атаки, к тяжелым последствиям.

В отсеках настороженная тишина. Люди испытывают огромное напряжение — моральное и физическое. Все понимают — теперь, как никогда, надо показать пример мужества и стойкости, беззаветной преданности Родине и народу. Атака требует в одном случае мускульной силы, а в другом — еле заметных движений, ювелирной точности. Тут нужна исключительная собранность — чтобы пальцы не дрожали, в коленках не ощущалась слабость. Тренировки, учения — позади, сейчас — настоящее дело, проверка боем.

Расстояние до цели сокращается, мы подходим к точке залпа. Перископ теперь поднимаю так, чтобы верхний глазок объектива чуть-чуть торчал из-под воды. Поверх гребешков волн вижу лишь мачты и трубу транспорта. Ну а противник практически не сможет обнаружить наш перископ.

Угол упреждения установлен.

— Аппараты...

Перед залпом все замирает, напряжение достигает апогея. Нельзя ни чихнуть, ни кашлянуть: может дрогнуть рука на кнопке, на рычаге, и... торпеды выйдут преждевременно.

Остаются считанные секунды, и до чего они длинные, тягучие. Наконец цель наползает на визирную линию.

— Пли!

Ощущаю мягкие толчки, и шесть торпед, развивая скорость, несутся в сторону противника.

И опять томительное ожидание. Но вот раздается взрыв огромной силы, потом второй, третий. Три попадания. Экзамен выдержан. Никто не подвел — молодцы!

Из-за малой дистанции стрельбы, порядка 5–7 кабельтовых, корпус лодки содрогается от мощных взрывов своих же торпед. После них разрывы глубинных бомб, вскоре посыпавшиеся на нас, кажутся хлопушками.

Из боевой рубки наш «квартет» спускается в центральный пост, и лодка уходит на глубину.

— В каком направлении движется противолодочный корабль? — спрашиваю штурмана, наносящего на карту акустический пеленг.

— Влево от нас, — докладывает Афанасьев.

— Право руля!

Нам часто приходится уклоняться маневрами, прямо противоположными противнику: он вправо — мы влево, он влево — мы вправо, он вперед — мы назад.

Наш удар, видимо, явился для противника ошеломляющим. Об этом свидетельствовало его беспорядочное бомбометание...

— Бросают не сериями, но часто. Техника-то у них старая, — говорит старпом. И, обращаясь к старшине 2-й статьи Гончару, спрашивает: — Вы точно подсчитываете сброшенные глубинные бомбы?

Владимир Гончар, штурманский электрик, согласно боевому расписанию ведет черновые записи событий, связанных с торпедной атакой, минной постановкой и т. д.

— Ставлю палочки в тетрадке, товарищ капитан-лейтенант.

— Этак можно и перепутать. Возьмите-ка коробок спичек и откладывайте: взрыв — спичка в карман... Понятно?

— Так точно, понятно!

Через несколько минут Гончар докладывает:

— Спички кончаются...

— Продолжайте отсчитывать из моих, — говорю я, протягивая коробок.

Мы легко оторвались от противника и подвсплыли. Поднимаю перископ, осматриваю водную поверхность: транспорта и одного эскортного корабля в составе конвоя нет. К перископу поочередно подходят Герасимов и Редькин: они также убеждаются — транспорт и корабль исчезли, ушли на дно. К месту атаки, однако, приближаются противолодочные катера, идущие полным ходом. Мы снова уходим на глубину, на этот раз ныряем под немецкие минные поля и отходим мористее. Бомбометание, не причинившее нам вреда, прекратилось.

— Сколько же гитлеровцы сбросили глубинных бомб? — спрашиваю я.

Гончар пересчитывает спички:

— Тридцать шесть.

— А палочки в тетради? Их надо приплюсовать, — поправляет его старпом.

— Записано девять... Значит, всего сброшено сорок пять бомб.

В открытом море даю отбой боевой тревоги. По отсекам передают:

— Команде продолжить обед! Потопленный транспорт и сторожевик считать третьим блюдом. На четвертое — консервированный компот...

Команда в приподнятом настроении. Еще бы! Мы нанесли фашистам серьезный урон.

Тайна потопленного судна

Казалось, мы провели одну из обычных атак, которых немало на счету североморских подводных лодок. Но это не совсем так. Во-первых, для нашей лодки торпедная атака явилась как бы сверхплановым заданием. Ведь основное назначение минзага — постановка минных заграждений. Во-вторых, мы потопили два корабля одним залпом — такое выпадает не часто даже для торпедной лодки. В-третьих, как выяснилось впоследствии, уничтоженный нами транспорт оказался одним из наиболее крупных транспортов, потерянных гитлеровцами за время войны на Севере.

Все это не могло нас не радовать. Однако в дальнейшем история с потопленным транспортом и сторожевым кораблем получила довольно странную окраску и неожиданное продолжение, в чем небезынтересно разобраться.

Во время войны фашисты умолчали о нашей атаке. Впрочем, удивляться тут нечему. Гитлеровское командование вообще старалось скрыть или приуменьшить свои потери. А на потерю, понесенную 1 февраля 1943 года в Баренцевом море, оно напустило туман необычайной секретности. Во всяком случае, данные о потоплении упомянутых кораблей не публиковались в печати многие годы.

Для нас было странным, что успешная атака лодки не подтверждалась после войны никакими данными. Да и досадно: ведь гибель кораблей мы видели. Допустим, со сторожевиком могли ошибиться: при проверке результатов он мог находиться за своим напарником. Ну а большой транспорт? Его не заслонишь. Между тем он не был обнаружен ни мною, ни замполитом, ни старпомом, которые тоже внимательно смотрели в перископ.

Но чудес не бывает. Примерно лет через двадцать стало известно — на этот раз по западногерманским источникам, что 1 февраля 1943 года были атакованы торпедами и потоплены транспорт «Оттмаршен» водоизмещением 15–17 тысяч тонн и сторожевой корабль «Нордриф» водоизмещением 330 тонн. Оказывается, фашисты все это знали, но скрывали.

Зачем же понадобилось наводить тень на ясный день? По какой причине гитлеровское командование скрыло гибель «Оттмаршена»? Что это было за особое судно? По внешнему виду это был обычный пароход. Разгадку, видимо, надо искать в содержании трюмов. Что же там находилось — воинские подразделения? Пожалуй, нет. Перевозка резервов производилась противником, как правило, через Финляндию — по суше, а не морем. Во время атаки мне показалась странной малая осадка транспорта. Почему? Ведь гитлеровские вояки на Севере крайне нуждались в снабжении и полупустое судно туда не послали бы. Значит, трюмы набиты чем-то легким. Скорее всего, обмундированием. Ведь утопила же подводная лодка К-22 год назад судно с тридцатью тысячами полушубков; зимой 1943/44 года история могла повториться. Шел февраль, а теплое обмундирование так и не поступало. И гитлеровское командование решает прикрыть свой провал с доставкой теплого обмундирования дымовой завесой секретности.

Однако все это лишь предположения, цепь логических рассуждений — не более. Чем в действительности руководствовались фашистские адмиралы, укрывая в особом сейфе досье о гибели транспорта, остается тайной. Во всяком случае, до сих пор так и не известно, чем были забиты трюмы «Оттмаршена»...

Еще одна атака

После перезарядки торпедных аппаратов мы вернулись на позицию и снова занялись поиском кораблей противника. Днем ходили под перископом, ночью — в надводном положении. Приближались к берегу, заглядывали в бухты и фьорды, но противника обнаружить не удавалось.

Как-то ночью, находясь в боевой рубке, мы разговорились с главстаршиной Карпенко. Спокойный и рассудительный, он хорошо знал свою специальность и, как старшина электриков, умело обучал и воспитывал подчиненных. Коммунисты, выбрав его своим секретарем, не ошиблись... Именно такого человека я и представляю себе во главе партийной организации подводного корабля. Чуткий подход к людям, тесное общение с коммунистами, высокая принципиальность — вот его характерные черты. Алексей Дмитриевич тепло говорит о людях, называет старшин и матросов, изъявивших желание стать коммунистами.

Число членов и кандидатов в члены партии на лодке выросло за год вдвое и составляло теперь 40 процентов экипажа.

У Карпенко был, пожалуй, один недостаток — немногословность. Но это не мешало его авторитету. Ведь о человеке судят не по словам, а по делам. Дело же у секретаря парторганизации спорилось.

В рубку поднялся старпом, присматриваясь, куда бы сесть. Карпенко начал приподниматься с диванчика, чтобы уступить место старшему, но я удержал его.

— Садитесь, Григорий Семенович. Уместимся. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

И вот уже втроем мы говорим о партийной работе, о поручениях, которые целесообразно дать коммунистам, о выпуске боевых листков. И как-то незаметно зашла речь о замполите.

— Боюсь, что Лев Николаевич у нас долго не задержится, — сказал я.

— Почему же, — возразил Карпенко, — работает он хорошо, и я думаю, вы будете хлопотать, чтобы его оставили у нас.

— Капитан третьего ранга Герасимов работает действительно хорошо, и команда его знает, опыта политработы ему не занимать. Дело тут совсем в другом — в исключительном интересе политработника к командирской работе. Чует сердце — останемся мы снова без замполита, — закончил я свою мысль.

Так оно и вышло. Герасимов осуществил свой замысел: окончил командные курсы и стал помощником, а потом и командиром подводной лодки, и не какой-нибудь, а нашей Л-20. Произошло это, однако, значительно позже.

...Сигнал боевой тревоги опять звучит во время обеда. И опять люди бесшумно бегут к боевым постам.

На этот раз корабли противолодочной обороны противника прочесывают район прибрежной полосы. Они ищут нас. Выходит, потеря транспорта и сторожевика не дает фашистскому командованию покоя. Оно жаждет реванша. Сторожевики и катера-охотники за подводными лодками — опасные враги подводников, и никто не бросит в наш адрес упрека, если мы избежим встречи. Мы же решаем ввязаться в драку.

Вражеские корабли идут строем уступа. Их четыре. Подводная лодка, выйдя в торпедную атаку на один корабль, может попасть под удар другого. Надо быть внимательным. Выбрав объект атаки — крайний слева сторожевик, я начинаю маневрировать, чтобы лечь на боевой курс. Расчеты показывают: дистанция стрельбы получится великоватой. И ничего не сделаешь: при попытке сократить дистанцию мы окажемся перед форштевнем другого сторожевика; а он лезет прямо в борт.

Цель приходит на нить перископа. Даем залп и сразу же уходим на глубину, чтобы не попасть под таран. Проследить за результатом стрельбы невозможно; но на лодке во всех отсеках люди слышат взрыв торпеды. Противолодочные корабли начинают яростно бомбить... Взрывы глубинных бомб резко бьют по корпусу, но особого вреда не приносят — рвутся выше нас. Наконец мы ныряем под минное поле противника и бомбометание стихает. Гитлеровцы прекратили преследование: своих мин они боятся больше, чем мы. Кстати, это доказывает, что здесь действительно минное поле, — так и запишем.

Происшествие в центральном посту

Итак, мины поставлены, боевой запас торпед израсходован. Об этом я доложил командованию радиограммой. Вскоре пришел и ответ: вернуться в базу.

Отойдя на север, мы повернули на восток. Теперь шли по широкой, относительно спокойной полосе: к югу у берегов Норвегии оставался район боевых действий, далеко на севере проходила трасса союзных конвоев.

В последние дни меня сильно вымотало: ночью — на мостике, днем — у перископа. Спать приходилось урывками, иногда по нескольку минут. Я еле стою на ногах.

Утром после погружения лодку тщательно удифферентовываем... На вахте одна из смен, остальные отдыхают.

Вахтенному офицеру даю указание: идти на глубине 30 метров, удерживать дифферент около нуля, следить, чтобы акустик внимательно прослушивал горизонт; на перископную глубину не всплывать — в этом районе практически могут встретиться лишь самолеты, против которых мы все равно ничего предпринять не сможем, а они, обнаружив лодку, выведают наши пути возвращения в базу; и еще одно напоминание: в случае чего — будить.

Я мог бы отправиться в каюту и отдохнуть с комфортом. Но что-то удерживает меня в центральном посту. А может, остаюсь верен привычке: в море я никогда в каюте не отдыхал.

Чтобы никому не мешать, усаживаюсь на разножку у щита манометров цистерн главного балласта, заворачиваюсь в реглан и сразу засыпаю.

Часа два, пока я отдыхал, все было спокойно. Лодка держалась на ровном киле и шла на заданной глубине. А затем стрелка глубиномера постепенно начала перемещаться на всплытие. Это не осталось без внимания старшины 1-й статьи Ивана Андрющенко, одного из способных и опытных специалистов, стоявшего на горизонтальных рулях. Он тут же переложил рули на погружение. Но это не помогло. Андрющенко доложил:

— Лодка всплывает...

— Вижу, — перебил его находившийся здесь старший инженер-механик и тут же приказал командиру отделения трюмных старшине, 2-й статьи Николаю Шубину: — Принимать в уравнительную!

Прием воды в уравнительную цистерну не помог. Тогда создали дифферент на нос, пытаясь тем самым загнать лодку на глубину. Но и это не дало желаемого результата — стрелка глубиномера медленно, но неуклонно продолжала показывать уменьшение глубины: с 30 до 20 метров, а потом и до 10. Тут уж забеспокоились всерьез: на поверхности вот-вот покажется рубка...

Очнулся я мгновенно — так пробуждаются на войне, перед смертельной опасностью. Не подскочил, не вздрогнул, а просто открыл глаза. Передо мной предстала необычная картина: вахтенный офицер, старший инженер-механик, старшина трюмных обступили рулевого-горизонтальщика и напряженно смотрели на циферблат глубиномера.

Я обратил внимание на манометр одной из балластных цистерн и, к своему удивлению, установил: забортное давление восемь атмосфер, что соответствует 80-метровой глубине. Между тем именно в этот момент отдавались команды на погружение, о которых я уже сказал выше.

Обычно я не вмешивался в действия офицера даже при совершении им ошибки — незначительной, конечно. Если в процессе действий была возможность поправить положение дел, давал совет, разбор делался позже. Теперь же обстоятельства требовали немедленного решения.

— Рули на всплытие! Откачивать воду из уравнительной!

В отсеке все, казалось, замерло, но прошло мгновение, и люди разбежались по своим местам. Горчаков бросился к борту, взялся за краник продувания наружного отверстия глубиномера и несколько раз открыл и закрыл его. Старший инженер-механик первый осознал ошибку и тут же ее исправил. Стрелка прибора судорожно заметалась и застыла на отметке 82 метра.

Как же фактически обстояло дело? Какой-то посторонний предмет — то ли водоросль, то ли ветошь, а может быть, и маленькая рыбка (установить это ни тогда, ни сейчас невозможно) — закрыл частично или полностью входное отверстие трубки, ведущей к глубиномеру. В связи с этим наружное давление стало уменьшаться, а вместе с ним и показания глубин на шкале прибора. Это было воспринято как всплытие лодки: потому-то и создавали дифферент на нос и заполняли уравнительную цистерну. В действительности же лодка со все возрастающей быстротой уходила на глубину. А чем больше становилась глубина, тем плотнее забивалось отверстие и тем с меньшей силой вода давила на механизмы прибора, уменьшая его показания. Так могло дойти и до критической отметки погружения...

Я долго размышлял о причине происшедшего и пришел к выводу: в оценке положения лодки, несомненно, был допущен односторонний и, я бы сказал, предвзятый подход. Попробую пояснить свою мысль.

Начну с глубиномера. Этот прибор для подводников является повседневным, обыденным. Кажется, все предельно ясно: уменьшается его показатель — лодка всплывает, увеличивается — погружается. Подвоха от прибора не ждешь. Впрочем, если глубиномер выдал бы резкие изменения, то это, возможно, не прошло бы бесследно, исподволь. Короче говоря, показания прибора никого не насторожили. Ведь лодка не могла всплывать беспричинно: из нее ничто не могло вывалиться за борт. Не могли повлиять и изменения в плотности воды: такие явления могут наблюдаться вблизи берега или тающих айсбергов (кстати, тогда лодка тонула бы, а не всплывала). Слои повышенной плотности существуют в океане, но они держатся на определенных глубинах и так запросто поднять лодку к поверхности не могут. Единственное, пожалуй, что может создать положительную плавучесть, так это пропуск воздуха высокого давления в цистерны главного балласта. Однако в этом случае меры принимаются другие (открывают клапаны вентиляции, создают дифферент то на нос, то на корму, выпуская тем самым пузыри воздуха из цистерн). Потяжелеть лодке проще, причин для этого найдется немало. А вот стать легче... Нет, тут надо было серьезно задуматься. Наконец, взглянуть на манометры наружного давления.

Односторонний, предвзятый подход может доставить немало неприятностей. Чтобы избежать его, нужны трезвый расчет, анализ, критическая оценка обстановки, как бы она ни была проста (не теряя, конечно, чувства меры).

Мы благополучно дошли до родной гавани. Рано утром над тихим, едва проснувшимся Полярным прогремели три выстрела.

Командир береговой базы капитан 2 ранга Морденко — старый моряк (мы плавали с ним на Черном море еще на «Декабристах») — хорошо знал нужды подводников. И конечно же, понимал, что людям надо, особенно после длительного пребывания в море. На этот раз Григорий Павлович преподнес нам сюрприз. Сразу же после швартовки, помывшись в баньке, наш экипаж оказался в небольшом бассейне, созданном при тренировочном отсеке. Мы купались, ныряли, играли и брызгались, как дети. Кто неделями не снимал с себя одежды — поймет наш восторг.
Категория: Морские сражения | Добавил: halfback (13.01.2014)
Просмотров: 564 | Теги: Л-20, фьорда, черной, Тамман, Пасти | Рейтинг: 0.0/0

Похожие материалы
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Поиск

Профиль

На борту

Статистика

Рейтинг@Mail.ru
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0